Город, расположенный на многочисленных островах, без мостов никак не может. На сегодняшний день мостов в Петербурге порядка четырёхсот, в Венеции примерно столько же, хотя островов у них побольше – 118 против 42, из которых 33 именных, остальные, сказать безымянные было бы некорректно, Безымянный – название одного из островов, поэтому скажем, остальные без названия. Первые городские мосты были переброшены не через Неву, через более скромные водные преграды: Мойку, Фонтанку, канал Грибоедова, он же Екатерининский, Зимнюю канавку. А Неву поначалу преодолевали, используя подручные плавательные средства или по льду, благо зима тогда была долгой. Первые мосты через Неву были наплывными или понтонными, опорами для которых служили плавучие баржи «плашкоуты». Такие мосты было сравнительно легко собирать, разбирать, например, на время ледохода, или транспортировать по реке в другое место. В 1727 соорудили наплавной Исаакиевский мост, соединивший Васильевский остров с Адмиралтейством. В 1758 через  Малую Неву на купеческие средства перекинули Никольский мост, частично на деревянных опорах, частично плашкоутный. Этот 900-метровый мост, соединивший Васильевский остров с «Петроградкой», весь 18-тый век оставался в Петербурге самым длинным. Позже мост стал каменным, разводным и Тучковым, по фамилии купца на чьи деньги его возвели. В 1786 Неву перегородили вторым наплывным мостом Воскресенским, он соединял центр с Выборгской стороной. Его долго таскали с места на место между современными Литейным мостом и Троицким, когда-то Кировским. В 1803 Воскресенский мост сдвинули к Летнему саду, переименовав в Петербургский. В 1824 началось строительство более основательного Троицкого моста, а побитый временем Петербургский передвинули выше по Неве к Литейному проспекту, подлатали и назвали Литейным. Меж тем 19-й век подошёл к своей середине, промышленная революция, наконец, добралась до России и стала наращивать темпы, появились новые механизмы и технологии. Вместо временного наплавного Исаакиевского моста стали возводить постоянный разводной на каменных опорах, генеральный подряд получила американская фирма, чугунные конструкции заказали англичанам, и 21 ноября 1850 года состоялось открытие Благовещенского моста, который чуть позже в честь почившего императора переименовали в Николаевский. Старый Исаакиевский мост «сплавили», не ломая, на место будущего Дворцового. Дальше больше и легче, 30 сентября 1879 открывается разводной Литейный  мост, 16 мая 1903 Троицкий, 8 ноября 1911 Большеохтинский, изначально «Императора Петра Великого», 26 апреля 1914 Финляндский железнодорожный, и только 23 декабря 1916 года Дворцовый. Сегодня в Петербурге в рабочем состоянии 18 разводных мостов, в период навигации, с апреля по ноябрь, разводят 12. Кроме уже помянутых Тучкова, Благовещенского, Литейного, Троицкого, Большеохтинского, Дворцового, это Биржевой, Володарский, Александра Невского, Сампсониевский, Гренадерский, Кантемировский. Последние три, перекинутые через Большую Невку, разводят только по предварительной заявке.  Большинство из перечисленных мостов за одну ночь сводят и разводят  дважды, это чтобы «заблудившиеся автобусы» и «зеленоглазые такси» вместе со своими пассажирами всё-таки смогли переправиться с одного берега Невы на другой. В список «одноразовых» мостов входят, идущие один за другим Троицкий, Литейный, Большеохтинский и Александра Невского.  

         Когда мы, отдохнув от дневной активности, вышли из отеля, времени до развода мостов оставалось более чем достаточно, и чтобы его незаметно убить, решили осмотреть ещё какой-нибудь уголок Петербурга. Дочка выразила желание побывать у Смольного, я не возражал. Большеохтинский мост там совсем рядом, Литейный, Троицкий, Дворцовый подальше, но тоже в пешей доступности, если не спешить и время от времени отдыхать.  Когда вылезли из метро на Чернышевской, я у дочери уточнил, что она понимает под Смольным, собор или институт, оказалось институт, к нему и направились. До Смольного собора, Смольного института тут находился Смольный или Смоляной двор, где хранился для пропитки судов Адмиралтейской верфи изрядный запас смолы. Считается, что Смольный институт – первое среднее учебное заведение для женщин в России. 5 мая 1764 года Екатерина II издала указ об учреждении «Воспитательного общества благородных девиц» при Воскресенском монастыре в Санкт-Петербурге. В «институт» брали шестилеток из потомственных дворян и обучали 12 лет. Дочери полковников и действительных статских советников, а также тех, кто выше их в табели о рангах, обучались за казённый счет, остальным обучение стоило около 300 рублей в год. Предметов в учебной программе было много: арифметика, родной и три иностранных языка, рисование, музыка, география, история, кулинарное искусство, основной упор делали на правила поведения в обществе и слово Божье. Брали широко, но обучали поверхностно. Например, историю изучали по одному единственному учебнику, а на уроках кулинарии задания были не сложнее приготовления котлет из готового фарша. Наверное, чтобы воспитанницы не могли втихаря приготовить себе чего-нибудь в дополнение к скудному институтскому питанию, способствовавшему формированию стройной фигуры. Спали девчонки на жёстких кроватях в дортуарах при температуре не выше 16 градусов, умывались студёной невской водой. Теперешнее здание Смольного института возведено несколько позже Екатерининского указа в 1806 – 1808 годах по проекту Джакомо Кваренги. Будучи истовым поклонником Андреа Палладио, Кваренги и в Петербурге пытался творить по его заветам, возводя здания в стиле «палладианства», одного из ответвлений классицизма. В Петербурге до Смольного института по проектам Кваренги построили здания Эрмитажного театра, Академии Наук, Иностранной коллегии, Императорского кабинета, Мариинской больницы, Конногвардейского манежа, Ассигнационного банка, перед этим зданием, ныне корпусом ФИНЭКа, расположен, пожалуй, самый очаровательный из Петербургских мостиков – Банковский, соединяющий Спасский и Казанский острова. Это один из трёх сохранившихся в городе мостов «цепного» типа.  Оставшиеся два – Львиный и Почтамтский. У Банковского страховочные цепи держат в своих зубах четыре грифона с золочёными крыльями.  

         Наконец добираемся до Пропилей Смольного, двух павильонов-портиков с колоннами тосканского ордера, воздвигнутых по бокам ведущей к Смольному аллеи. Пропилеи это не творение Кваренги, а вполне можно было так подумать. Перед нами один из первых памятников советской архитектуры 1923 года, авторы Щуко и Гельфрейх. Они же, кстати, проектировали Дворец Советов на месте взорванного храма Христа Спасителя. На правом портике блестит золотом, значит периодически подновляется, лозунг «Пролетарии всех стран…», на левом информация, что перед нами «Первый совет пролетарской диктатуры». Наверное, нужно отметить, что большевики, а точнее Петроградский военно-революционный комитет, завладев зданием Смольного в октябре 1917, воспитанниц оттуда на панель не выгонял, за несколько дней до «штурма Смольного» институт в полном составе, вот же предвидение, переехал в Новочеркасск «от греха подальше». Так что большевики с сочувствующими эсерами и анархистами занимали уже пустое здание. После штурма Зимнего и до переноса столицы в Москву здесь располагалось правительство страны, потом Ленинградский  обком и горком. Тут 1 декабря 1934 года в одном из коридоров третьего этажа на выходе из кабинета был застрелен Киров. Его убийца Николаев попал в затылок Сергея Мироновича с первого же выстрела, потом стрелял в себя, но промахнулся. 23 августа 1991 реявший над Смольным флаг был заменён российским триколором, а с 1996 это официальная резиденция губернатора города. 

         Давно стемнело, подсветки почти никакой, и мы по безлюдной аллее бредём к запертым входным воротам, за которыми уставший от долгого стояния Ильич указательным пальцем правой руки тычет прямо в светлое будущее, к сожалению так и не наступившее. Или я ошибаюсь, там в направлении, указанном ленинской рукой, людские голоса и много света. Да это же непревзойдённое творение Бартоломео Растрелли Смольный собор, вырванный из мрака ночной подсветкой, и колона автобусов с кучей туристов, приехавших полюбоваться этим чудом. Зданий, построенных по проектам Растрелли, в Петербурге не больше, чем построенных по проектам Кваренги или Трезини, и всё-таки именно Растрелли я назвал бы первым, не по порядку, по значению, архитектором Петербурга, в крайнем случае, первым среди равных. Зданий не так много, зато какие: Большой Петергофский дворец, Большой Екатерининский дворец, Воронцовский и Строгановский дворцы, и, конечно, Зимний. Начав с должности обер-архитектора Анны Иоановны, он продолжил свою карьеру на этом посту и при Елизавете Петровне, создав, можно сказать, собственный архитектурный стиль «Елизаветинское барокко», смесь итальянского барокко и французского рококо. История Саграды Фамилии, Кёльнского и Страсбургского соборов учит: все великие соборы строятся долго. Смольный не исключение. Заказ на строительство монастыря, где «в тишине и покое можно завершить свои дни» поступил от Елизаветы Петровны в середине 1740-х. Растрелли было поручено разработать проект и составить смету расходов. 30 октября 1748 года состоялась торжественная закладка. К 1751 году были закончены подготовительные работы, и началось само строительство. Средств и сил не жалели, собор рос буквально на глазах, но тут грянула Семилетняя война. В 1757 году в неё вступила Россия, армия фельдмаршала Апраксина вторглась в Пруссию, строительство Смольного монастыря стали финансировать по остаточному принципу, а после смерти Елизаветы (1761г.) строительство и вовсе остановилось. Ненадолго пережило Елизавету и Елизаветинское барокко, пришедшая всерьёз и надолго Екатерина II завела другого «архитектурного фаворита» Антонио Ринальди, а  Бартоломео Растрелли освободила от занимаемой должности. Кроме собора и монастырских помещений проект Растрелли предполагал строительство гигантской 170-ти метровой колокольни с  «император-колоколом» весом более 300 тонн, для сравнения Царь-колокол в полтора раза легче, но не сложилось, хотя массивный фундамент под чудо-колокольню был готов. Во время Великой отечественной там оборудовали бункер для Жданова и его соратников, даже, это сделали позже, с противоатомной защитой. В 1768 стройка встала намертво. Стены почти возведённого собора мокли и покрывались трещинами.  Решение о завершении строительства принял в конце 1820-х тогдашний «долгожитель» на российском престоле Николай I, и в 1835 собор с немалыми трудностями был достроен. Он по понятным причинам получил статус «собора всех учебных заведений». Этим Николай ещё и почтил память своей матери Марии Федоровны, покровительствовавшей не только Смольному институту, но и другим учебным и благотворительным учреждениям. К сожалению, поздний час, выбранный нами для посещения Смольного собора, исключает внутренний осмотр. В принципе внутри там ничего особенного нет, разве что макет, изображающий задумку Растрелли во всей красе с колокольней и золотыми куполами. В советское время тут размещалась экспозиция Музея истории Ленинграда «Ленинград сегодня и завтра», с 1990 помещение использовалось как концертно-выставочный зал, и только в 2016 году этот блудный сын окончательно вернулся в лоно матери-церкви. 

         Посматриваем на часы, нам пора двигаться в сторону Невы и её мостов. Идём по Шпалерной, ещё одной городской улице-старожилу. Недаром её первое название – Первая линия, потом, когда появилась Первая линия ВО (Васильевского острова), стала Первой Береговой, с 1727 – Воскресенская, по имени построенной на ней церкви. Чуть позже в 1730  тут разместились корпуса единственной в России Петербургской шпалерной мануфактуры, и улицу сначала неофициально, а потом и по документам (1857г.) стали именовать Шпалерной. С 1918 по 91 г. улица называлась имени Воинова, убитого тут юнкерами или казаками в июле 1917 во время, так повествует советская историография, распространения большевистского «Листка «Правды»». В том же 1917 году вечером 24 октября история зафиксировала поход по Шпалерной ещё одного довольно известного большевика, но в противоположном нашему направлении, к Смольному, его, сошедшего на Выборгской стороне с трамвая и перешедшего Неву по  Литейному мосту, пару раз тормознули то ли юнкера,  то ли казаки, но после проверки документов, отличная липа, отпустили. Это был, читатель, разумеется, догадался, Владимир Ильич Ленин. Его соратник, Железный Феликс тут особо не ходил, просто стоял и стоит в своей железной ипостаси с 1981 года. Говорят, когда на открытии памятника с него сдёрнули покров, толпа разглядела на шее Дзержинского петлю, оставшуюся от монтажных работ. Сомневаюсь, но если правда, чем не тонкий намёк на толстые обстоятельства событий, случившихся ровно через 10 лет, когда на Лубянской площади бронзового Феликса с петлёй на шее увидела уже вся страна. В 1996 появилось предложение памятник Дзержинского заменить на «Молох тоталитаризма», но не прошло, да и зачем менять шило на мыло. Даже если убрать памятник, Большой дом на углу Литейного и Шпалерной никуда не денется. 

На улице Шпалерной

Стоит волшебный дом:

Войдёшь в тот дом ребёнком, 

А выйдешь — стариком.

Этот волшебный дом появился в 1932 при С.М. Кирове и при его непосредственном участии. Сотрудники Большого дома, переехав сюда, на заботу партийного лидера ответили, как и положено, ударным трудом. После его убийства в Смольном мгновенно нашли и обезвредили и убийц, и пособников, и оборотней из своих рядов. Всего в «Кировский поток» угодило больше 20 тысяч, и мало кто выплыл. 

         Большой дом не единственное здание на Шпалерной, имеющее отношение к Пенитенциарной системе. Тут в 1875 году широко распахнула свои двери, а потом плотно их закрыла «образцовая следственная тюрьма» - Дом предварительного заключения, первый в России, на 700 заключенных. Тюрьма имела 68 общих камер и 317 одиночек, из которых 32 женские, интересно, чем они отличались от мужских. Среди известных обитателей «Шпалерки» Кибальчич, Желябов, Перовская, Ленин, тогда ещё Ульянов, Мартов, Савинков. Во время Февральской революции все здешние осуждённые были освобождены, а соседнее здание Окружного суда сожжено. Следственная тюрьма в отличие от Бастилии устояла, и как многие военспецы пошла, а куда деваться, на службу новой власти. Так что список «Почётных посетителей Шпалерки» был значительно расширен, в нём Николай Гумилёв,  Николай Заболоцкий, Ольга Бергольц, Даниил Хармс, Дмитрий Лихачёв, Георгий Жженов, Константин Рокосовский. Сегодня это следственный изолятор № 3 ФСИН. Более почётный №1 был закреплён за другим следственным изолятором. Это знаменитые, расположенные на противоположном берегу Невы так называемые «Кресты». Во времена Анны Иоанновны на их месте располагался «Винный городок», с 1868 – «централ», пересыльная тюрьма. Два крестообразных в плане здания, представшие в скупом вечернем освещении перед нашим взором, возведены к 1892 году по проекту архитектора Томишко из красного кирпича в русском или псевдорусском стиле. Камеры в Крестах были исключительно одиночные, общим числом 999, нумерологам есть над чем задуматься, которые заселяли большей частью уголовники, но были и политические. После Октябрьской революции Кресты, как и Шпалерка, активно помогали властям в деле воспитания нового человека. В годы Большого террора «крестовские» одиночки, площадь 7 квадратных метров, вмещали по 15 сидельцев. Все прелести такого коллективизма вполне оценили уже помянутые нами Константин Рокосовский, Георгий Жженов, Николай Заболоцкий, назовём и одно новое имя, но не фамилию, Лев Гумилёв. Говорят, во всём надо видеть и светлые стороны, извольте, если бы Лев Гумилёв не подписал признание в «подготовке покушения на тов. Жданова» и не был бы заключен в Кресты, на свет бы не родилось 

Перед этим горем гнутся горы,

Не течет великая река,

Но крепки тюремные затворы,

А за ними «каторжные норы»

И смертельная тоска.

………………..

Легкие летят недели.

Что случилось, не пойму,

Как тебе, сынок, в тюрьму

Ночи белые глядели,

Как они опять глядят

Ястребиным жарким оком,

О твоем кресте высоком

И о смерти говорят.

В этом же стихотворении, в самом конце Анна Ахматова выразила скромную просьбу-пожелание своим читателям.

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его

….

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

….

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

Просьбу исполнили, но с небольшим опозданием. Памятник поэтессе открыли в 2006 году, через 40 лет после её смерти, немного на другом месте, не у Крестов, а напротив, на Воскресенской набережной, идущей параллельно Шпалерной. Озаботились установкой памятника в середине 90-х скульпторы Эрнст Неизвестный и Николай Симун, но их проекты были то ли слишком авангардны, то ли слишком явно намекали на родимые пятна Советской власти и новую Российскую власть не устраивали. В 1997 объявили конкурс, в котором отдали предпочтение  более нейтральному памятнику менее именитой Галины Додоновой. Денег на проведения конкурса хватило, а вот на установку памятника нет. В 2004 нашёлся спонсор, и вскоре памятник занял своё место. Лучше всего на этот памятник глядеть со стороны Шпалерной, что мы и делаем. Молодая Ахматова в длинном до пят платье предстаёт перед нами в профиль, взгляд обращён на Кресты, хотя ноги, как и жену Лота из её стихотворения, несут поэтессу в противоположном направлении.  

… Но громко жене говорила тревога:

Не поздно, ты можешь еще посмотреть

На красные башни родного Содома.

         Башни, точнее купола церкви Александра Невского, действительно красные, как и другие строения, например, длиннющая кирпичная труба, местная доминанта. Чем бы ей помешало соседство с башней «Лахта-центра», в изначальном проекте «Охта-центра»? Посчитали, будет дисгармонировать с другими архитектурными достопримечательностями. И сейчас эта башня «на севере диком стоит одиноко… и дремлет качаясь» в синем холодном свету. А могла бы какой-никакой ансамбль составить с Телевышкой, шпилем Петропавловки и нашей трубой. От памятника Ахматовой спускаемся к Неве, тут у самой воды ещё один мемориал «Жертвам политических репрессий» с 1995 года расположился. Автор Михаил Шемякин изваял двух бронзовых «метафизических сфинксов». Лица сфинксов разделены надвое. У каждого сторона, обращённая в нашу сторону – миловидный женский профиль, а со стороны Невы и Крестов - лишённый всех кожных покровов голый череп. Иллюстрация анекдота сталинских времён, сравнившего положение в стране с трамваем – «половина сидят, половина дрожат», или, по версии Шемякина «одна половина жила в неведении, другие погибали, неизвестно за что».  

         Дальше движемся по набережной, на противоположной стороне Финляндский вокзал с «Ленином на броневике», Аврора с её непонятными снами, Домик Петра I, народу всё больше. Дойдя до Троицкого моста, бывшего Кировского, сворачиваем к Марсову полю. При Елизавете этот обширный пустырь назывался Царицыным лугом, при Екатерине II тут стали проводить парады, а уж при Павле, поселившемся в Михайловском замке, тем более. Официально «Царицын луг» был переименован в «Марсово поле» уже после смерти Павла в 1805 при Александре. Идея превратить Марсово поле в гигантский некрополь пришла в головы членам Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, пожелавшим увековечить память о жертвах революции, между прочим, не Октябрьской, а Февральской. Таковых, жертвою павших в борьбе роковой, оказалось свыше 400. Петросовет выпустил резолюцию: «Похороны жертв революции должны быть совершены всем населением при участии всех частей Петроградского гарнизона…» и создал похоронную комиссию, которая выпустила своё постановление: «События, ныне совершившиеся, настолько важны, настолько грандиозны, что и памятник этим событиям на месте похорон жертв должен быть грандиозным памятником». Потом к делу подключилось и Временное правительство, в результате жертв Февраля, их число сократилось до 186, захоронили в конце марта, а по новому стилю 5 апреля. Церемонию посетило порядка миллиона человек. Первый в России свободный Первомай отметили тут же, праздновали, из солидарности с рабочими всего мира по новому стилю. Среди отмечающих был замечен, сохранилась фотография, и А.Ф. Керенский, тогда министр юстиции. Февральская революция переросла в Октябрьскую, а та, в свою очередь в Гражданскую войну, число жертв Революции росло, и Марсово поле, переименованное в «площадь Жертв Революции», уже не могло всех вместить, только некоторых. В конце июня 1918 года тут похоронили Володарского, в начале сентября Урицкого. Наконец, 7 ноября 1919 торжественно открыли «памятник Борцам Революции», прямоугольные гранитные блоки с именами и лозунгами: «По воле тиранов друг друга терзали народы. Ты встал трудовой Петербург и первый начал войну всех угнетённых против всех угнетателей, чтоб тем убить самое семя войны».

         Причина, по которой мы свернули с набережной к Марсову полю, а не пошли до Дворцового моста, развод которого собирались наблюдать, вполне прозаична. Мы уже несколько часов бродим по городу, и несколько часов нам ещё предстоит бродить, поэтому посетить туалет просто необходимо. Я надеялся, что туалеты-автоматы у Спаса на Крови, там предусмотрена оплата посещения банковской картой, работают круглосуточно, но нет. Потерпев неудачу, не отчаиваемся, выходим на Невский, надеясь удовлетворить свою насущную потребность в одной из тамошних закусочных. Увы, в первых двух заведениях общепита сделать это не удаётся, интересовавшие нас помещения там просто отсутствовали, и только Burger King оказался на высоте,  оправдав наши надежды, воистину Noblesse oblige. Прежде чем покончить с этой не совсем приятно пахнущей темой, надо сказать, что несколько работающих туалетов на набережной всё же было, и найти их было несложно даже слепому, всё по тому же стойкому запаху. Подойдя к Дворцовому мосту, пробуем найти себе местечко у парапета, невозможно, количество желающих зашкаливает, движемся в сторону Адмиралтейства и, наконец, останавливаемся, заняв пару мест во втором ряду, но так, чтобы между головами впереди стоящих был виден мост. В студенческие годы мы, помнится, пару раз белыми ночами ходили с приятелями понаблюдать за разводом мостов. Народу было значительно меньше, но тоже прилично. Мы занимали места на Дворцовой набережной у входа в Эрмитаж, смотрели, как разводят сначала Дворцовый мост, поднимались два пролёта, образуя всем известную картинку, потом Кировский, там поднимался только один, но гораздо более длинный пролёт. У Литейного моста тоже один разводной пролёт и ещё более длинный, чем воспользовалась для своего перформанса одна из арт-групп, изобразив на этом пролёте всем известный орган, вставший, как и положено ночью, 14 июня 2010 во всю свою гигантскую мощь прямо перед окнами Большого дома. В советское время развод мостов имел чисто утилитарное значение, из Ладоги в Финский залив и из залива в Ладогу ходили грузовые суда. Не знаю, ходят ли они сейчас, если ходят, то наверняка в гораздо меньших количествах. Во всяком случае, ни одного грузового судна у Дворцового моста мы с дочерью не увидели, сплошь прогулочные разного размера и запредельным общим числом. В отличие от грузовых судов, эти маломерки спокойно проходят и под любым сведённым мостом, но весь пафос пройти именно под разведённым под музыку, которая теперь звучит во время процедуры, если не каждый день, то по выходным и праздничным точно. Так что количество желающих посмотреть на развод мостов с воды не скажу, что больше, но сопоставимо с количеством наблюдающих за процессом с суши. Звучит бравурная музыка, по-моему, какое-то попурри из мелодий советских песен, я узнаю  «Вечер на рейде»:

А вечер опять хороший такой,

Что песен не петь нам нельзя.

О дружбе большой, о службе морской

Подтянем дружнее друзья.

Прощай любимый город!

Уходим завтра в море…

         Запоминающаяся мелодия Соловьёва-Седого, да и не прозвучавшие слова по делу. Вечер и ночь действительно хороши, завтра мы не уходим, уезжаем, не в море, в Москву, тоже на М. Так что развод остальных мостов мы не ждём, мне вообще показалось, в эту субботнюю ночь другие мосты разводить не будут, практического смысла никакого, а для праздника и одного моста достаточно. Во всяком случае, никакого шевеления у Благовещенского моста, находящегося в прямой видимости от нас, я не обнаружил, и мы бредём на гудящих ногах к своему отелю, наслаждаясь основными достопримечательностями Петербурга в ночном освещении. Вот перед нами Медный всадник на фоне зданий Сената и Синода, далее проходим мимо Исаакиевского собора, безуспешно пытаясь «не дышать над Вашим чудом, Монферан». К своему стыду я не знал, что собор этот посвящён не ветхозаветному патриарху Исааку Абрамовичу, а Константинопольскому монаху Исаакию Далматскому, умершему по Юлианскому календарю 30 мая, а это день рождения Петра I, и представшее перед нашими глазами «Монферановское чудо» четвёртая ипостась Исаакиевского собора. Первую, в которой Пётр венчался с Екатериной, возвели ещё в 1706г. Следующий знаковый объект на нашем тернистом пути – памятник Николаю I. Скульптор Пётр Клодт, известный прежде всего своими конными статуями Аничкого моста, но не только. Он автор памятника Крылову в летнем саду и соавтор триумфальных Нарвских ворот, украшенных шестёркой лошадей. Все Клодтовы кони, во всяком случае известные, стоят на дыбах. Такой же вздыбленный конь и под Николаем. После Октябрьской революции статую поначалу собирались снести, а на освободившемся пьедестале поставить монумент, посвящённый декабристам. Потом передумали, сочтя конный памятник Николаю, имеющий только две точки опоры уникальным. На самом деле эта особенность не уникальна, выдающаяся, да и только. Всего таких памятников не один десяток. Первый поставили эрцгерцогу Тироля Леопольду V ещё в 1620 году. Седьмому президенту США Эндрю Джексону таких памятников существует целых четыре, но чемпион в этой номинации Хосе де Сан-Мартин, латиноамериканский герой борьбы за независимость, конных памятников ему отлили аж семь. Ещё во время своего первого школьного визита в Ленинград, слышал такую присказку про памятник Николаю и соседний: «дурак хочет умного догнать, да Исаакий мешает». Сегодня я бы не назвал это высказывание метким или оригинальным.  Да и не складно, то ли дело

Стоит на площади комод,

На комоде бегемот,

На бегемоте обормот,

На обормоте шапочка,

Угадайте, какого дурака это папочка?

Это про памятник Александра III, стоявший перед Московским вокзалом на Знаменской площади, ныне Восстания. Существует стишок и пожёстче

Третья дикая игрушка

Для российского холопа:

Был царь-колокол, царь-пушка,

А теперь ещё царь-jопа.

Как сказал бы Гоголь: «Выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то пойдет оно…» Автор последних виршей известен А. Рославлев. После Февральской революции памятник Александру III периодически закрывали плакатами, после Октябрьской убирать не стали, а выбили в 1919 на пьедестале стишок Демьяна Бедного «Пугало», орфография автора: 

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного безславья;

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

В 1937, террор коснулся даже памятников, Александра III заточили во внутренний двор Русского музея, внимательные посетители могли видеть его через окна, а в 1984 статуя была установлена перед Мраморным дворцом. Интересно, что в советское время во дворце располагался музей В.И. Ленина, а вместо конной статуи российского императора стоял броневик, но не тот самый, с которого Ленин выступал перед рабочими на площади у Финляндского вокзала. Был ли там броневик, и если был, то какой марки, до сих пор открытый для историков вопрос. Стоявший перед Мраморным дворцом бронеавтомобиль имел собственное имя «Враг капитала», такие машины Путиловский завод начал выпускать только в 1918 году, немного изменив конструкцию британского «Остина» и обозвав своего гибрида «Остин-Путиловец». 

         Вернёмся на Исаакиевскую площадь. Николай I гарцует на своём любимом жеребце Амалатбеке не в гордом одиночестве, как его коллеги на других конных памятниках, а в тесном семейном кругу, даже скорее эллипсе, у пьедестала работы Монферана присели бронзовые жена императора Александра Федоровна и три дочери Мария, Александра и Ольга, олицетворяющие «Силу», «Мудрость», «Правосудие» и «Веру», кто кого не в курсе. Только знаю, что Мария Николавна, получившая от батюшки в 1839 году Мариинский дворец в качестве свадебного подарка, была сильно недовольна установкой статуи, поскольку к окнам дворца и конь, и император были повёрнуты задом. Но ей хватило и сил, и мудрости не поднимать скандал, поскольку если памятник развернуть, он повернётся задом к святому Исаакию. После смерти великой княгини её дети продали дворец за 3 миллиона рублей в государственную казну и даже после не стали оспаривать сделку, среди них не было пенсионеров, хотя сумма невелика, кроме самих стен ценность представляли висевшие на этих стенах картины кисти  Беллини, Перуджино, Рафаэля, Ван Дейка, Веласкеса, Мурильо. Уже помянутый нами Александр III объявил своим указом Мариинский дворец резиденцией Государственного совета, именно заседание в его стенах изобразил Илья Репин на своей гигантской картине, общая площадь 35 квадратных метров с хвостиком. После Государственного совета тут заседало Временное правительство, а в наши дни заседает Законодательное собрание Санкт-Петербурга. 

         От Исаакиевской площади движемся по Вознесенскому проспекту, одной из трёх улиц, вместе с Невским и Гороховой, упирающихся в здание Адмиралтейства с корабликом на шпиле. Вознесенский проспект, как и два других «богатыря», входил в первый Генеральный план Санкт-Петербурга, разработанный главой «Комиссии о Санкт-Петербургском строении» П.М. Еропкиным. В «те года мои далёкие, те года вешние» проспект носил имя Майорова, участника гражданской войны, комиссара, погибшего в 1919 в Самаре во время «анархо-максималистского контрреволюционного мятежа». В 1991 проспект Майорова стал Вознесенским, я поначалу решил, что в честь Н.А. Вознесенского зампреда Совмина, председателя Госплана, расстрелянного в 1950 по «Ленинградскому делу», оказалось нет. Вернули историческое название по не сохранившейся церкви Вознесения Господня. По Вознесенскому мосту, который, кажется, никогда своего названия не менял, пересекаем канал Грибоедова. А вот уже и Фонтанка. Тут Вознесенский проспект резко переходит прямо по Измайловскому мосту в Измайловский проспект, буквально пару шагов и мы у Измайловского собора, точнее у Троице-Измайловского, тут нужно сесть на лавочку и отдохнуть. Измайловский полк в российской лейб-гвардейской иерархии третий,  после преображенцев и семёновцев. Сформирован во времена Анны Иоановны и первоначально квартировал в московском Измайлово, потом переведён в Петербург. Полковая церковь, поначалу деревянная сильно пострадала во время большого наводнения 1924 года. Новый каменный храм был заложен в 1928 году, строительство длилось 4 года и стоило 3 миллиона рублей, для сравнения Исаакий строился в 10 раз дольше и обошёлся значительно дороже, общая стоимость его строительства составила 23 миллиона серебряных рублей, которые были примерно вчетверо дороже бумажных, но тут-то как раз претензий нет, одно дело кирпич, другое натуральный камень, опять же 100 килограмм золота, ушедшего на купола, тоже вещь не дешёвая. Слов нет, Исаакий получился роскошно, даже через чур, как внутри, так и снаружи, однако и Измайловский собор выглядит вполне достойно, белые стены, небесно-голубые купола. Уж не знаю, подглядывал ли Стасов, архитектор проекта, в чертежи Монферрана, или оба вдохновлялись одними и теми же мировыми образцами – парижским Пантеоном, лондонским Сан-Павлом, римским Святым Петром, но получилось похоже, если Исаакиевский и Измайловский соборы не близнецы, то братья точно. Вот только разобраться, кто из них старший брат, кто младший, довольно мудрено. Исаакий начали строить на 10 лет раньше, зато закончили на 20 с лишком лет позже Измайловского собора, так что, возможно, это Монферран, постоянно корректировавший свой проект, подглядывал за Стасовым, а не наоборот. Кроме понимания, что все великие соборы должны строиться долго, не торопиться с окончанием строительства у Монферрана была дополнительно ещё одна личная веская причина. Якобы ему нагадали, что после окончания строительства он долго не протянет, так и вышло, со дня освящения собора до смерти архитектора  не прошло и месяца. Стасову ничего такого предсказано не было, так что Троице-Измайловский собор возводили ударными темпами. Однако до установки рядом с собором 28-метровой Колонны Славы в честь победы в Русско-турецкой войне 1877-78 гг. он не дожил. Это колонна, установлена в 1886, состояла из пять рядов трофейных пушек, поставленных вертикально, с парящей над ними богиней победы Никой. В 1930 колонну демонтировали и переплавили, будто бы из-за предполагаемого визита в СССР главы молодой Турецкой республики  Мустафы Кемаля Ататюрка. Сомневаюсь, Ататюрк так и не приехал, приехал в 1932 турецкий министр иностранных дел Исмет Инёню, и не в Ленинград, в Москву, где демонтажем Памятника героям Плевны, поставленного по тому же поводу, заморачиваться почему-то не стали. В 2005 Колонну Славы восстановили, отлили на Новолипецком комбинате, но ощущения уже не те, пушки не настоящие, вся концепция монумента если не насмарку, то сильно блекнет. Перпендикулярно Измайловскому проспекту идут Красноармейские улицы с 1-й по 13-ю, до революции имели те же номера, но именовались не улицами, а соответствующими ротами Измайловского полка, само собой, на них располагались  казармы. Идём по одной из них, чтобы попасть на Лермонтовский проспект, а там уже до нашего отеля буквально рукой подать.